Размер шрифта < > Интервал < > Цветовая схема А А А Стандартная версия
Мы не гарантируем корректную работу сайта в браузерах Internet Explorer ниже 6 версии.
Версия для слабовидящих

НЕЛИДОВСКИЕ ИЗВЕСТИЯ

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ РАЙОННАЯ ГАЗЕТА
Главная / 70-летие Победы / Этот ад назывался ВОЙНА...

Этот ад назывался ВОЙНА...

14 февраля свой 85-летний юбилей отметила Анна Вячеславовна Ерошенкова. Её детство пришлось на начало Великой Отечественной, в отрочестве она вместе со всеми налаживала мирную жизнь. Став взрослой, Анна Вячеславовна продолжала трудиться, вести активную общественную жизнь. Она уже много лет на заслуженном отдыхе, но по-прежнему не сидит на месте, поёт в хоре ветеранов.

Уважаемая Анна Вячеславовна, примите наше искреннее восхищение Вами, тем мужеством и стойкостью, которые Вы проявили в тяжёлое военное и послевоенное время. Примите сердечную благодарность за то, с каким достоинством прожили дальнейшую жизнь. Поздравляем Вас с юбилеем, желаем самого главного – здоровья и долгих лет. И низкий Вам поклон за те воспоминания, которыми Вы поделились с нами и читателями «НИ».
Анна Вячеславовна никогда не рассказывала никому, кроме близких, о войне. Слишком явственны и болезненны для неё воспоминания, несмотря на то, что с тех пор минуло несколько десятков лет. На протяжении нескольких часов беседы мне удалось частично ощутить ту боль и ужас, которые всё ещё живут в сердце пожилой женщины. Чтобы испытать их полностью, всё военное лихолетье нужно было прошагать рядом с нею. Нам этого не дано, но даже простой рассказ из уст очевидца ещё долго не позволял мне – корреспонденту – спать спокойно. А каково пришлось ей?

Был солнечный,
тёплый день…

«До войны мы жили в городе Мариуполь. В семье нас было четверо детей – старший брат Женя 22-го года рождения и мы – девчонки: Ася, Зоя и Аня. Отец водил грузовую баржу по Азовскому морю и дома бывал редко. Я помню его только по фотографии. Семья покинула приморский городок в 1937–1938 годах, спасаясь от голодомора. Эти события моя детская память не сохранила.

Семья поселилась в городе Белом Калининской области, недалеко от родственников. В самом начале войны улицы как-то вмиг опустели – в один момент мужчины ушли на фронт, с ними вместе и наш папа. Женя вместе с одноклассниками сдавал выпускные экзамены. Ещё не получив аттестата, юноши записались в добровольцы. Помню, как мы с мамой провожали колонну, в которой был Женя. Ему не было ещё и 19 лет, совсем мальчишка. Торжественно они уходили под песню «Дан приказ ему на запад», отлично помню его спину с мешком за плечами и эту песню. Это последнее воспоминание о брате, никаких вестей о нём мы никогда не получали.

25 июня фашисты начали бомбить город. Это была обычная среда, в это время начинали собираться на торги люди с окрестных и дальних деревень. Так было и в тот день — мы с сёстрами стояли на балконе, который опоясывал весь фасад нашего 4-квартирного дома, и наблюдали за людьми и повозками с запряжёнными в них лошадьми. Лошади как-то по-особенному пронзительно и громко ржали, но нам, глупеньким, казалось, что они радуются вместе с нами. Внезапно мы увидели маму, которая со всех ног бежала к нам, звала поскорее спускаться и выходить на улицу. Едва мы успели выбежать и спрятаться в кустах бузины, росшей неподалёку, в наш дом угодила бомба. Ничего не осталось ни от нашего балкона, ни от квартир. Как ни искала потом мама хоть что-нибудь уцелевшее, не удалось найти даже крошечного обрывка бумаги. Налёт продолжался, небо было черно от вражеских самолётов, которые методично ровняли город с землёй. Мы подались на край г. Белого к знакомым. Их дом был возле самого озера Бездонного. И снова падали бомбы. Мы с сыном маминой знакомой Колей, испугавшись, метнулись в заросли на берегу озера. Часть бомб угодила прямиком в воду, и взрывной волной нас отбросило так далеко, что найти нас, оглохших, не могли несколько часов. Слух вернулся только спустя несколько дней. Это и была моя первая контузия, полученная в первые дни войны. Каждый день мы выживали под такими же бомбёжками и не вылезали из подполий. Питались чем придётся, ещё были запасы. Недели через две оказались на другой городской окраине. И снова – авианалёт. Я настолько была напугана постоянными взрывами, что, едва услышав первые, мчалась куда глаза глядят, пытаясь спрятаться, укрыться. Меня не могли удержать, я вырывалась и пряталась. Вот и тогда я стрелой кинулась к пуне (сенному сараю) и зарылась в сено. Пытаясь меня удержать, следом кинулась старшая сестра. На её глазах от взрыва сено в сарае вспыхнуло, Ася выдернула меня в уже горящем платье и, обжигаясь, стала сдирать его с меня. Так к контузии добавились ещё и ожоги. И снова небо над городом сплошь было в немецких самолётах, бомбили практически безостановочно. Ближе к вечеру я снова убежала, в этот раз моим укрытием стал уже почти разрушенный жилой дом. Услышав звук падающей бомбы, изо всех сил я прижалась к уцелевшей кирпичной стене. От взрыва она и рухнула на меня,           почти похоронив под обломками кирпича. Как меня откапывали, как обрабатывали раны на лице – не  помню. По словам мамы, я провалялась в беспамятстве и лихорадке больше двух недель. Меня переправили через речку в деревню, там бомбёжек почти не было. Какая-то местная бабушка травами и корешками поставила меня на ноги, потом отвезли во фронтовой госпиталь, развёрнутый близ Белого. Только тогда лицо обработали, как полагается. Затем мы пошли в другую деревню в поисках крова. Там пробыли какое-то время, пока, по слухам, в Белом не стало безопасно. И мы снова вернулись в город, где нас приняла тётя Маня. Она, как и большинство моих родственников, учительствовала, была директором школы. На тот момент в школе тоже был развёрнут госпиталь. Там меня немного подлечили от ожогов, контузий, ранений. И мы смогли продолжить путь в сторону Смоленска, пытаясь уйти от подступавших фашистов и бомбардировок.

Чёрное небо

Но вышло так, что снова угодили в самое пекло. Рядом с нами была станция Владимирский тупик. От неё пути вели на Сычёвку, Вязьму, и вот здесь мы увидели настоящий ад. Бомбёжки не прекращались ни на минуту. Сбросив смертоносный груз, самолёты разворачивались и на бреющем полёте пилоты стреляли из пулемётов во всё, что казалось им подходящей мишенью. Во время налёта я выскочила на улицу, увидев, как разворачивается самолёт, кинулась к дровяной кладке. В панике сунула голову в дрова, а вот о том, что ноги тоже нужно прятать, даже и подумать не успела. Когда наступило временное затишье, я прошмыгнула в дом. Тётя Маня заметила мою необычную бледность, а осмотрев меня, увидела рану на ноге. В госпитале врач, который перевязывал рану, сказал, что мне очень повезло – вена, которую повредила пуля, закупорилась сама по себе, и только поэтому я не умерла от потери крови. Шрам остался со мною навсегда, как напоминание о том времени. Впрочем, я и без него никогда бы не смогла этого забыть. Примерно в декабре 1941 года мы вернулись в г. Белый, поселились на улице Больничной. По ней в тот момент проходила линия фронта. Через три дня улицу заняли немцы, а совсем рядом, за мельницей, находились наши. Все, кто на тот момент оказался в этом районе, спрятались в подвалах домов. Люди старались ничем не выдать своего присутствия, голодали, воды тоже не было. Даже ночью достать немного снега, чтобы растопить его и получить воду, боялись. Иногда продукты и воду нам приносил украинец, воевавший на стороне Германии. Он сам нашёл нас и помогал по мере возможностей. Из его рассказа я помню, что их в семье было три брата, и, когда началась война, они оказались по разные стороны баррикад. Получалось, что братья воевали друг против друга. Но он рассказывал, что старается стрелять поверх голов и только в случае крайней нужды.

В одном подвале с нами сидела женщина, квартира которой располагалась наверху. В её квартире жили немцы, на крыше дома была огневая позиция. Утром украинец сказал, что завтра будет отступление. Его слышали все. И вот эта женщина решила забрать из квартиры самое дорогое – швейную машинку, боялась, что немцы прихватят её, отступая. Она незаметно поднялась к себе и забрала «драгоценность», уходя же, по привычке закрыла квартиру на ключ. Немцы поутру, оказавшись в запертой квартире, всполошились. Началась тотальная зачистка подвалов. Всех, кого в них нашли, назвали партизанами и выстроили на площади возле здания сельхозтехникума для расстрела. Помню это как вчера, нас было очень много. Голодных, полуголых испуганных женщин и детей. Мой крик стоит в ушах до сих пор. Кричать я перестала, когда мама накинула на меня тряпку, но в истерике билась ещё долго. Фашисты направили на нас автоматы, оставалось только нажать на курок, но тут послышался гул наших самолётов и, испугавшись бомбёжки, фашисты отвели нас в здание тюрьмы. В нём, конечно, все не поместились, часть людей осталась на огороженной территории, в том числе и наша семья. Так, наверное, было угодно Богу, но с нами рядом оказался мужчина, который раньше трудился в этой тюрьме и знал все выходы из неё. Он-то и спас нас, выведя человек 15. Мы прятались три дня без еды и воды в подполье первого же уцелевшего дома. А после он же вывел нас в район Понизовья, там немцев не было, только партизаны. День или два мы приходили в себя от пережитого.
Пешком
на Смоленщину

А затем в село пришли фашисты. Всех нас выгнали из домов, построили цепью перед танками и пехотой и заставили идти вперёд. Возле леса держал оборону партизанский отряд. Они вынуждены были отстреливаться, но стреляли поверх наших голов. Мы старались пригнуться, но немцы не позволяли, подгоняли. Так мы дошли до глубокого оврага, который отделял лес от деревни и, не обращая внимания на стреляющих фашистов, стали в него спускаться. Партизаны прикрывали нас огнём из своего оружия. Почти всем удалось таким образом убежать в лес. Переночевали мы в каких-то амбарах и хотели вернуться в деревню. Но сперва женщины решили погадать – нужно возвращаться или нет. Гадание говорило о том, что идти в деревню не стоит, однако некоторые всё же отправились, и, как потом выяснилось, все погибли. Мы же – мама и две моих сестры – уходили лесами и заброшенными дорогами. Я была очень слаба, и меня везли на подобранных где-то санках. Вышли мы к имению Голощапово, там жил двоюродный брат отца. Мы переночевали и вернулись к родственнице тёте Мане, у неё мы жили относительно спокойно, затем в деревню пришли немцы, в этом отряде были и наёмники, особо запомнился финн. Он выделялся своей жестокостью, учинял в деревнях настоящую резню. Всем нам выдали деревянные бирки с номерами, свой я помню до сих пор – 151, мы чистили от снега дороги, а зима тогда выдалась особенно снежная, было очень тяжело. Так мы работали несколько дней, охранники наши постоянно менялись, в тот день в охранении был немец, у него мы – несколько девчонок – отпросились в туалет, приметив какой-то сарай неподалёку. Немец был добрым по сравнению с остальными и разрешил нам до него добежать. Когда мы очутились в сарае, а глаза наши привыкли к полумраку, мы начали кричать и кинулись из него куда глаза глядят. Картина, которую мы там увидели, была поистине ужасна. На остатках льна лежали тела двух растерзанных учительниц из соседней деревни. Скорее всего, они были садистски замучены финном. Немец посмотрел на то, что было в сарае, закрыл дверь и запретил к нему подходить. А нас погнали дальше. Как-то во время ночлега этот финн решил проверить у всех номера. Мы с младшей сестрой свои бирки не снимали даже на ночь, а мама с Асей свои сняли. Мама потом успела взять её в руку, а Ася – нет. И вот её в числе многих босиком заставили бегать по снегу вокруг деревни, а потом закрыли в холодной избе. Как она ушла – не знаю, только утром сестра снова была с нами. А на рассвете нас выстроили на улице, запретив брать вещи, и погнали в неизвестность. Стоял январь 42-го года. К нашей колонне присоединяли жителей других деревень и посёлков. Колонна была растянута километра на три, нас гнали на Смоленщину в район города Ярцево. В этом люд-ском море фрицы как-то заметили               семью евреев и тут же их расстреляли. Но мальчику лет четырёх удалось укрыться в толпе. Фашисты методично прочёсывали колонну, пытаясь его найти, но ребёнка прятали буквально на руках, передавая друг другу. Наша мама всегда страдала пороком сердца, длительные переходы вконец подорвали её здоровье, и мы везли её на санках. Кто-то сунул нам, полураздетым, верхнюю одежду. Маме она была очень велика, и вот под этим-то пальто мы и укрыли мальчугана, уложив к маме на санки. Когда стемнело, он смог убежать в деревню, мимо которой мы тогда проходили. Надеюсь, ему удалось выжить.

В районе города Ярцево находилось несколько лагерей: один для военнопленных, а в другом «сортировали» мирное население. Маленьких детей забирали у матерей и увозили, особенно кошмарной была судьба молодых девушек – их угоняли для работы в Германию, мальчишек-подростков тоже куда-то забирали. Нас же на какое-то время оставили в лагере. Как и в пути, практически не кормили: отруби и вода – вот и весь рацион. Норма – два раза в день старшим по литровому черпаку, нам – граммов по триста. Иногда ещё маленький кусочек хлеба.
Торф, тиф, кровь...

В марте нас погнали уже в сторону Белоруссии. Сколько мы шли, я, конечно, не помню. В итоге оказались в посёлке Осиндорф. Ещё до войны в нём велись торфоразработки. Нас разместили в дощатых бараках, сколоченных на скорую руку. Каждый день взрослые уходили собирать торф, а мы оставались в бараках. Скудную еду – болтушку из отрубей и гнилых очисток картофеля – получали только те, кто работал. Комендантом этого трудового лагеря был немец. Он иногда подкармливал ребятню, приговаривая при этом: «У меня пятеро детей». Немецкие гостинцы приносили в барак и делили на всех, буквально по крошечке. Фрицы редко проявляли по отношению к нам агрессию, не издевались. Больше всего мы натерпелись от полицаев или тех, кто решил переметнуться на сторону германских войск. Как правило, это были настоящие садисты, казалось, им доставляло удовольствие видеть, как мы страдаем, мучить нас, издеваться, запугивать.

Вскоре и для нас, детей, нашлась работа: мы стаскивали в огромные кучи срубленные взрослыми сучья и кусты. Позже их сжигали. Ещё собирали и складывали торф. За ночь на этих пластах и под ними собирались змеи-медянки, кои в изобилии водились на болотах. Стоило нам подойти, как они тут же начинали шипеть и бросаться на нас. Наши матери, увидев это, кидались на выручку, но их не подпускали. Иногда фашисты, развлекаясь, расстреливали змей из своих автоматов. Мылись мы здесь же, на полях, в канавах, размазывая по телу стоялую воду вместе с торфом. Спали на голых нарах, застелив их набранной на болоте длинной травой, ей же, и редко соломой (если была), укрывались. Всё делали очень     быстро, почти бегом. Стоило немного замешкаться, и тут же следовал сильнейший удар прикладом куда придётся. Иногда нам везло и удавалось упросить охранников отпустить нас в соседние деревни «собирать куски», так мы выживали. От тяжёлых условий в лагере возникла эпидемия тифа. Тех, кто заболел и не мог больше работать, отправляли в находящийся неподалёку «тифозный посёлок». Вскоре в нём очутились мама и Ася. Мы с Зоей пробрались в их барак и, как могли, ухаживали за ними. Какая-то женщина – местная жительница – приносила травяные настои. Больше их никто и ничем не лечил, все заразившиеся были брошены умирать там. Но мама и сестра поправились, встали на ноги, а мы с Зоей заболели. К тифу добавилось воспаление лёгких. Несколько недель метались в бреду и горячке. Маму к нам не пускали, сразу же угнали на работу. Каждый день в нашем тифозном бараке кто-то умирал. Трупы стаскивали на поле рядом в кучи и сжигали. Весь воздух был пропитан этим смрадом. Едва поправившись, мы вернулись в свой барак, где продолжали отлёживаться. Однажды во двор въехала чёрная крытая машина со значками «СС». Солдаты собрали всех детей, что были в лагере, и нас куда-то повезли. Ехали долго, после выгрузили в каком-то тёмном длинном бараке. Сейчас я понимаю, что, возможно, это был латвийский Саласпилс – лагерь смерти. Нас по одному из тёмной комнаты выводили в небольшую и очень светлую. Заставляли просовывать руку в окошко в стене, брали кровь. Затем отводили обратно в мрачный барак, приносили горячий сладкий чай и что-то ещё из еды. На следующий день меня снова вывели в другое помещение. Помню, я протянула руку, стали брать кровь, и всё перед глазами померкло. Пришла в себя спустя сутки в какой-то холодной сырой комнатушке, рядом была сестра и ещё несколько ребят. По-видимому, кровь из-за перенесённой болезни оказалась негодной и нас, как отработанный материал, просто выкинули. Несколько дней к нам никто не приходил: ни есть, ни пить не давали. После загрузили в крытый грузовик и привезли опять в трудовой лагерь по добыче торфа.

Литва–Польша–Литва

Осенью нас погрузили в товарные вагоны («телятники») и повезли в Литву. Добирались месяца два, поезд часто стоял, пропуская составы с военными, или если велись обстрелы. Было очень страшно и голодно. Но наша семья была вместе, и это очень поддерживало.

В Литве нас поселили в светлых домах для рабочих, и мы почувствовали себя, как в раю. Нам выдали деревянные башмаки – колодки – очень неудобные, в них мы сбивали ноги в кровь, до кости, но снимать было запрещено. Литовцы были к нам очень жестоки, относились хуже, чем к скоту, постоянно избивали. Ложась спать, мы не знали, удастся ли пережить ещё одну ночь. Если постучишь в чей-то дом, попросишь воды или хлеба, не разговаривая, могли спустить собак. В том посёлке, где нас разместили, был завод по изготовлению торфяных брикетов. Дети гоняли по рельсам наполненные сырьём вагонетки. Путь был неровным, и гружёная тележка соскакивала с рельс и заваливалась. Ударами плетей и прикладов нас заставляли её поднимать, но сил не хватало, а к побоям мы привыкли настолько, что только втягивали головы в плечи и покорно стояли, снося всё. В начале осени 1943 года нас опять загрузили в вагоны и повезли – уже в Польшу. Во время одного из авианалётов осколками было убито несколько лошадей, стоявших на станции. Голодные люди буквально снесли деревянное ограждение вагонов и моментально расхватали то, что осталось от животных. Зине и Асе достался кусок шкуры и копыто. Из этого мы долго варили, а после как самый лучший деликатес кушали мутноватую похлёбку. По приезде в Польшу несколько дней мы стояли возле вокзала. Два раза в день нам выдавали понемногу воды. Очень помогали полячки – приносили какую-то еду, воду. Отчётливо помню, как в нашем вагоне умирала женщина – она всё время просила: «Найдите моих родственников, передайте им, что я оставила в Польше дочку. Меня зовут Мария, я из Калининской области, деревни Карпово». Всё это она повторяла много раз, до последнего вздоха. После войны мы пытались разыскать близких несчастной, но у нас не вышло.

В «телятнике» мы заразились чесоткой и вшами. После тифа волос почти не оставалось, а эти напасти уничтожили последние. Паразиты буквально съедали нас, и без того обессиленных, заживо.

Рабство и освобождение

Изнурённых, нас привезли в Литовскую волость Тельшяй. Всех, кто был в вагонах, раздали местному населению. Постепенно, кроме нашей семьи, на площади городка никого не осталось. Нас же почти принудительно вручили главе волости с тем, чтобы он сам решил нашу судьбу. Тот отвёз нас к врачу, позволил вымыться, переодел в одежду для батраков и накормил. У них было большое хозяйство, много скотины, поля. Двое работников-батраков и ещё мальчик Лёшка, пастушонок. Его семью вместе со всеми нелитовцами уничтожили во время резни несколько лет назад. Хозяин был добр к нам: не издевался, кормил. Его жена, напротив, была очень жестока, при любой возможности старалась унизить, избить. Однажды толкнула Асю на раскалённую кухонную плиту, сестра тогда серьёзно обожглась. Мы все очень много работали: в полях, ухаживали за скотиной, доили коров, готовили еду для батраков и для себя. У волостного головы не было детей, и я очень приглянулась им с женой. Маме пообещали, что их с сёстрами отпустят, если она оставит меня в этой семье, но та наотрез отказалась. Так мы и жили в Литве почти до конца 44 года. Когда стало ясно, что скоро войне конец, хозяин решил отпустить рабов. Лёшка выпросился у него к бабушке, которая проживала в Себеже. Юркий и сметливый парнишка перевёл нас через несколько границ. На станции Себеж мы с ним расстались, как сложилась его дальнейшая судьба, мне неизвестно. Мы же доехали в поезде до Великих Лук. В Сокольниках уже были наши. Первым делом, едва представилась возможность, мы стянули с ног ненавистные колодки. Мы приехали в Нелидово, после перебрались в деревню. Там стали заживаться, пытались отремонтировать старый дом, вести хозяйство, учились, работали за трудодни, вместе со всеми голодали. Но было всё это не так страшно, ведь мы были дома, на Родине, нам не грозил расстрел, и пережитый ужас стал понемногу отступать. Но навсегда остался шрамами на теле, горечью в душе и болью в сердце. О том, что нам пришлось пережить, мы почти никому не рассказывали, в то время это совсем не приветствовалось».

История дальнейшей жизни Анны Вячеславовны не менее захватывающая и трагичная, чем предыдущий рассказ. Возможно, мы к ней ещё вернёмся. Но это будет уже совсем другая история.

Наталья МУРОМЦЕВА 

Районная газета «Нелидовские известия»  выходит 1 раз в неделю, по четвергам.

Уважаемые читатели! Спешите подписаться!

ОТКРЫТА ОСНОВНАЯ ПОДПИСКА НА ГАЗЕТУ «НЕЛИДОВСКИЕ ИЗВЕСТИЯ» на I полугодие 2019 года. Во всех отделениях почтовой связи стоимость подписки с доставкой на дом: 1 месяц – 74 руб. 54 коп., 6 месяцев – 447 руб. 24 коп.

Подписаться по более низкой цене можно в редакции:

1 мес. – 50 руб., 6 мес. – 300 руб. – и получать газету в пунктах выдачи (в библиотеках на ул. Лесной , пр-т Ленина, п. Межа, в маг. "Техномастер" на ул. Советской, в магазине "Книги" на ул. Кирова,  в редакции газеты.

Для удобства наших читателей мы добавили к списку пунктов выдачи газеты киоски "Союзпечати" по адресам: ул. Горького (возле дома № 14), ул. Мира (напротив дома № 1), ул. Строителей (около дома № 21/12).

ПЛАТНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ

 КУПЛЮ, ПРОДАМ, ОБМЕНЯЮ...

(30 рублей за 2 недели размещения)

НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ
15 февраля – СРЕТЕНЬЕ
Сретенье – зима с летом встретились. В этот день зима борется с летом: кому идти вперёд, кому – назад. Солнце – на лето, зима – на мороз. Покров – не лето, а Сретенье – не зима. Если на Сретенье оттепель – к ранней тёплой весне, хорошая погода – к хорошей весне. На Сретенье если не «красный день», то весна будет затяжной.
17 февраля – НИКОЛАЙ-СТУДЕНЫЙ
На Николу-студёного снегу навалит много. Снежная зима – к затяжной весне.

8 (4822) 35-72-52; 35-68-20.
Вопросы о подключении цифрового эфирного вещания можно круглосуточно задать по бесплатному номеру: 8-800-220-2002.
© 2019
НЕЛИДОВСКИЕ ИЗВЕСТИЯ

Создание сайта — Picart
Web Office

172527 г. Нелидово, Тверской области, ул. Кирова, д. 12
Телефон: +7 (48266) 5-18-22;5-23-76
E-mail: nelidizvest@mail.ru